Я дома

Более двадцати лет я не держала эти бумаги в руках. Когда в 1997 году я рассталась с мужем, я оставила их ему. После его смерти в апреле 2005 года они вместе со всем его письменным наследием вернулись ко мне.

 

Прежде чем приступить к этой истории, я достала их из ящика — толстый конверт, на котором рукой Жени по‑русски было написано: «Выезд. Гражданство».

 

Я разложила документы на столе, и меня охватило странное чувство — смесь подавленности, тоски и чего‑то старого, почти забытого, того, что когда‑то составляло мою сущность, меня — той, какой я была много лет назад. При виде этих слегка потертых листов на глаза навернулись слезы. Каждый документ имел свою историю, каждый был связан с особыми эмоциями. В этом конверте было все — надежда и планы на будущее, боль и страх, радость и ожидание.

 

Решение покинуть Россию зрело у нас постепенно. Мы с Женей почти не говорили об этом — каждый пришел к нему сам, в тишине собственных мыслей, и лишь потом начал произносить их вслух. Несмотря на наше согласие, причины у каждого были свои.

 

Мой муж был глубоко разочарован своей родиной и системой, в которой ему приходилось жить. Его не оставляли в покое вопросы «почему?» и «зачем?». Он хотел увидеть капиталистический мир — сравнить, понять, прикоснуться к непостижимому.

 

Меня же одолевали тревога, повседневные трудности, пустые магазины, тоска по далекой родине. Но над всеми этими размышлениями стояло одно, главное желание — знать, что наши дети в безопасности. Старшему, Алексею, грозил призыв в армию. Павел болел астмой, а загрязненный воздух Омска, насыщенный выбросами химических заводов, делал его жизнь еще тяжелее. Оба сына тоже хотели только одного — уехать.

 

Анета первой из нас, семерых братьев и сестер, смогла покинуть Россию. Она сразу предложила помочь нам с выездом и взяла на себя роль доверенного лица. Заявление о приеме в Федеративную Республику Германия в качестве переселенцев стало началом этого пути.

 

Копия обширной анкеты, к сожалению, не сохранилась, но я хорошо помню более тридцати страниц с вопросами. Ответить на каждый из них было нелегко, особенно потому, что я тогда еще не слишком хорошо владела немецким языком и должна была собрать огромное количество сведений.

 

Алексей подавал отдельное заявление — ему уже исполнилось восемнадцать, а с шестнадцати лет он имел российский паспорт. Именно этот паспорт позже стал для него проблемой.

 

Так началась наша одиссея. Сначала было ожидание — больше года. Затем первый удар: заявление моего сына отклонили. Обоснование заняло две страницы, хотя суть можно было выразить одной фразой. По моей краткой версии, все сводилось к следующему: поскольку Алексей был записан в паспорте как русский (в России тогда обязательно указывалась национальность) и не владел немецким языком, его признали принадлежащим к русскому народу и не имеющим права на прием в Германии.

 

Вся переписка с немецкими администрациями велась через мою сестру. Обычной почтой пользоваться было невозможно — в те годы на моей родине царил хаос, если не анархия. Письма и посылки терялись, а если и доходили, то через недели или даже месяцы. Немцы в России не могли себе этого позволить, особенно когда речь шла о соблюдении сроков. Поэтому существовали специальные курьерские службы, либо документы передавали с надежными людьми, направлявшимися в нужную страну.

 

Я была совершенно подавлена. Что делать дальше?

 

Тем временем Алексей уже трижды избегал армии — врач, друг моего брата Якова, каждый раз ставил ему диагноз кожного заболевания. Он обещал делать это и впредь, но можно ли было на это надеяться, чувствовать себя в безопасности? Я знала: долго так продолжаться не может.

 

В письме оставалась одна‑единственная лазейка. В самом конце, после слов «Ваше заявление о приеме отклонено», стоял еще один абзац:

 

«Независимо от этого, у вас есть возможность подать заявление о приеме в рамках воссоединения семьи согласно § 94 BVFG. Формуляр заявления прилагается».

 

Но, как объяснила Анета, успех был возможен лишь при наличии справки об отсутствии доходов. Формально наш сын действительно нуждался в помощи — у него еще не было постоянной работы. Но как это подтвердить? В России тогда не существовало ничего, похожего на биржу труда.

 

Нужда делает человека изобретательным. Я пошла в администрацию университета, где работала в научной библиотеке, рассказала начальнице отдела кадров — доброй и понимающей женщине — всю нашу историю и попросила о помощи. Она сказала, что у нее самой есть дети, и выдала справку, что Алексей Евгеньевич Ананичев является студентом первого курса химического факультета Омского государственного университета.

 

Да, это был обман. Но признаюсь честно — я никогда не чувствовала себя из-за этого виноватой.

 

Справку я отправила в Зиген к Анете, которая перевела ее на немецкий и сразу подала заявление о воссоединении семьи.

 

Это было в конце марта 1992 года. Прошло, возможно, чуть больше недели, когда Анета сообщила нам новость, которую мы совсем не ожидали получить так быстро: ответ на заявление был положительный. Так Алеша получил разрешение на въезд в ФРГ раньше нас.

 

Мы — родители и Паша, еще несовершеннолетний, — получили свое подтверждение о приеме только через два месяца. А в середине августа пришел самый важный документ — бессрочный вид на жительство в Германии для всех четверых.

 

Только после этого мы смогли подать заявление на заграничные паспорта. Начался второй этап борьбы. Расстаться с Россией было нелегко. Каждый шаг давался с трудом, и лишь благодаря связям удавалось ускорить процесс. Вся тяжесть оформления легла на мои плечи — Евгений для этого, скажем так, не подходил. Я же была инициатором, немкой и так сказать «виновницей всего».

 

Количество бумаг было бесконечным. Все приходилось копировать, заверять, переводить на немецкий, затем снова копировать и заверять. Свидетельства о рождении, о браке (в том числе моих родителей), трудовые книжки, дипломы, справки, удостоверения — перечислять можно долго.

 

В середине ноября все было готово: паспорта получены, трудовой договор расторгнут, документы собраны, чемоданы упакованы, квартира передана племяннице мужа. Мы устроили небольшой прощальный вечер. Прощаться с близкими было мучительно тяжело, особенно с мыслью, что, возможно, мы больше никогда не увидимся. Больше всего было жаль свекровь — ей пришлось расстаться с сыном и внуками.

 

Если вам кажется, что на этом все закончилось и следующей остановкой должен был стать аэропорт в Германии, то вы ошибаетесь. Следующей остановкой была Москва, и именно там начался третий этап нашей одиссеи отъезда — самый тяжелый из всех. Ведь не хватало самого главного: разрешения на пребывание в Федеративной Республике Германия. Получить его было борьбой в буквальном смысле этого слова. В те годы наплыв людей в немецкое посольство был огромным. Так же, как и я, уехать хотели многие российские немцы.

 

Москвичи быстро нашли в этом источник заработка и сдавали комнаты, а иногда и целые квартиры немецким семьям. Одна из родственниц Евгения, жившая в столице, организовала небольшую квартиру и для нас — в ней мы провели почти две недели.

 

Ноябрь 1992 года выдался очень холодным. Каждое утро мы отправлялись к посольству и оставались там до самого вечера, пока его не закрывали. Разумеется, перед зданием. Эта процедура называлась просто — стояние в очереди. Постоянно велись списки, которые передавали из рук в руки, каждому выдавался номер — трехзначный. И если ты не являлся на перекличку, тебя просто вычеркивали. Это был кошмар, который я сегодня помню лишь отрывочно. Знаю только, что часто возникали ссоры, доходило и до драк.

 

2 декабря, ближе к вечеру, мы оказались так близко к воротам, что появилась надежда пройти еще в тот же день. Когда их открыли, чтобы впустить следующую группу ожидавших, внезапно началась суматоха. Люди кричали, толкались; мужчины посильнее пробивались вперед. От страха у меня едва не остановилось сердце. Я не могу объяснить, как нам удалось остаться вместе. Рядом началась потасовка. Евгений воспользовался моментом и буквально протолкнул нас к открытым воротам, и вдруг мы оказались уже не перед ними, а за ними, на территории посольства.

 

Сердце мое трепетало: наконец! Теперь только бы ничего не сорвалось. Я знала, что некоторых разворачивали обратно лишь из‑за ошибки в переводе документов. Но у нас все прошло гладко. Внутри немецкого посольства было тепло, светло и спокойно. Нас провели в комнату, задали несколько вопросов, на которые я, к счастью, смогла ответить. Настал момент истины, и я, затаив дыхание, наблюдала, как в наши паспорта вклеивают визы.

 

Теперь нас уже ничто не могло остановить. Разве что отсутствие авиабилетов… Да, и это препятствие нам тоже пришлось преодолеть. Но на этот раз удача была на нашей стороне: уже 4 декабря мы сидели в самолете Люфтганзы и окончательно покидали российскую землю.

 

Германия. Аэропорт Франкфурт-на-Майне. Вечер. Мы выходим из самолета, я взволнована, полна ожиданий, радуюсь предстоящей встрече с братьями и сестрами. К тому времени уже все, кроме самой младшей, жили в Германии. Они должны быть здесь, они хотели нас встретить: Анета, Ида, Яков… Но никого из них нет. Время идет, российских немцев собирают, делят на две группы, ведут к автобусам. Моих близких по‑прежнему не видно.

 

Павлику нужно в туалет. Я иду с ним в здание, спрашиваю, где он находится. Люди приветливы, доброжелательны, вокруг чисто, красиво, но я… я больше не могу. Без всякого предупреждения мой мир рушится. Радость исчезает, силы уходят, мужество пропадает. Остается только она одна — депрессия, во всей своей силе и безобразии.

 

Когда мы с Павликом снова выходим наружу, я вижу Иду с дочерью и зятем. Все‑таки кто‑то появился. Но мое состояние этим было уже не спасти.

 

Четвертый этап. Дранзе — небольшой городок примерно в ста тридцати километрах от Берлина. Здесь нас, вместе со многими другими российскими немцами, разместили в лагере для переселенцев. Поездка на автобусе из Франкфурта длилась всю ночь, и лишь на рассвете мы прибыли на место. Я не сомкнула глаз, была словно парализована, не могла радоваться ни красивым пейзажам, ни лакомствам, которыми снабдила нас Ида и о которых в России мы не могли даже мечтать. Меня ничего не интересовало, я ничего не хотела видеть. Так долго я держалась, боролась, делала все возможное — и вот… Все попытки взять себя в руки были напрасными.

 

И все же я должна была как‑то функционировать: семья нуждалась во мне, зависела от меня. Только я более‑менее владела немецким языком, я была связующим звеном с этим еще совершенно чужим миром. Я должна была! Я не имела права сломаться. Хотя и с неимоверным трудом, но я «протащила» себя через следующие формальности.

 

Мы трое — Евгений, Павел и я — были зарегистрированы как переселенцы и автоматически имели право на гражданство. Алексей же был оформлен как иностранец; немецкое гражданство он мог получить лишь через десять лет.

 

Было принято решение о нашем месте жительства. Нас собирались направить в Хемниц, где уже находился мой старший брат. О нет — только не туда! Ни в коем случае! Мой боевой дух снова ожил, поднялся из серого тумана, в который я была погружена. Я попыталась переубедить чиновника, объяснила, что хочу быть ближе к сестре, ведь она сделала для нас так много, но он остался непреклонен. И все же добавил, что существует возможность попасть в Западную Германию — если у нас будет договор аренды на квартиру.

 

В отчаянии я позвонила Анете и попросила ее сделать хоть что‑нибудь. Она пообещала помочь и сказала, чтобы я перезвонила на следующий день. Спустя сутки я с замиранием сердца отправилась к телефонной будке и снова позвонила в Зиген. Анета сообщила, что моя племянница — дочь Лили, живущая в Дортмунде, — срочно сняла для нас квартиру, и договор в тот же день будет отправлен по факсу в Дранзе. Мы были спасены. Я была спасена!

 

Так мы из Дранзе попали во второй лагерь в Унна-Массен, а оттуда уже через неделю прямиком в новое жилье в Хемере. Было темно, когда мы приехали туда вместе с племянницей и маклером. Маклер показала нам квартиру. На самом деле это была не квартира, а красивый таунхаус с четырьмя комнатами и встроенной кухней — для нас это было роскошью. Особенно радовались сыновья: каждый мог иметь личную комнату, и они тут же сделали свой выбор.

 

Я подписала договор аренды, хотя очень переживала, сможем ли мы остаться в этом доме и не окажется ли он для нас слишком дорогим. Маклер не взяла с нас комиссионные — это было очень щедро с ее стороны, хотя тогда я даже не знала, что такое „Provision“.

 

В первую ночь мы все спали в одной комнате, на матрасах, которые раздобыла племянница. На следующее утро мы проснулись рано. Нужно было идти в ратушу, регистрироваться и решать множество вопросов. Но как? Где автобусная остановка? В какую сторону ехать? Где выходить? Мы не знали ничего. Паника уже начала подниматься во мне, когда вдруг раздался звонок в дверь. Я открыла — и увидела Анету. Мы бросились друг другу в объятия, и панике ничего не оставалось, как отступить.

 

Сестра провела с нами весь день, помогла разобраться в ратуше, объяснила множество новых вещей и поехала с нами за покупками.

 

Можете представить, каким событием для нас стала первая покупка в Real? Вряд ли. Мы были буквально ошеломлены изобилием товаров, особенно продуктов. А когда я увидела, как Анета все добавляет и добавляет покупки в тележку, меня охватил новый страх: мы ведь никогда в жизни не сможем за все это заплатить.

— Сможете, сможете, — улыбаясь, сказала Анета, — и еще деньги останутся.

 

Прошли еще недели, в течение которых депрессия не отпускала меня. Но однажды прекрасным весенним утром я посмотрела в окно и вдруг почувствовала, как что‑то тяжелое, темное, уродливое отступило от меня. Она исчезла — старая ведьма. Ушла так же внезапно, как когда‑то напала на меня в аэропорту Франкфурта, — в одно мгновение. Освободившееся место в сердце наполнило чувство счастья, и я вдруг осознала: Я на родине. Я дома.