О моем отце


Яков Шиц

Если я вспоминаю отца времен моего детства, то вижу его постоянно чем-либо занимающимся. Он был человек с разносторонними способностями, и, хотя колхозная работа требовала от него большую часть времени и сил, он и в свободное время не сидел, сложа руки. Я любила наблюдать за тем, с какой любовью он реставрировал старые немецкие библии, как он осторожно подклеивал тонкой папиросной бумагой подорванные страницы, клал заново переплетенный блок под пресс, подрезал его с трех сторон острым ножом, наносил на срез красную краску, изготавливал новую обложку из кожи... Готовая книга выглядела, как только что купленная, и я всегда поражалась этому чудесному перевоплощению. Библии для реставрации ему приносили не только из нашей деревни, но и из окрестных сел, жители которых были в большинстве своем тоже немецкой национальности. Также он помогал соседям в забое скота и обработке мяса, при строительных работах, мастерил маслобойки по заказу или деревянную отделку для домов. Что касается домов... и строителем он был отличным!

Не менее интересно мне было, смотреть, как он строгал в своей мастерской доски и обрабатывал их с помощью различных инструментов. В мастерской так приятно пахло деревом и свежими стружками; особенно я радовалась, если отец разрешал мне выискивать из обрезков всякие чурочки, а иногда он даже специально нарезал для меня кубики различных форм. Это было настоящим подарком для меня в то довольно-таки бедное игрушками время.

Да, наш отец был неутомим и всегда в движении и все, что выходило из-под его рук, было прекрасной и солидной работой. Даже в каллиграфии он был неповторим. К каждой деревенской свадьбе или к погребению выбирались из библии подходящие изречения и заданием отца было, переносить их красивым — в готическом стиле — шрифтом на большие листы бумаги или на белое сукно. Руководство колхоза закрывало на это глаза — невозможно же было запрещать людям проведение обрядов.

 

Шиц Яков Яковлевич (Jakob Schütz) родился 15 февраля 1915 года в Добром Поле, где он и провел большую часть своей жизни. Доброе Поле было основано в 1908 году немецкими поселенцами, в числе которых был и его дедушка. Их было несколько семей, которые прибыли из Таганрога с намерением обосноваться в Сибири навсегда. Скупив земли у одного богатого русского офицера, они занялись постройкой домов и возведением собственного хозяйства. Это был тяжелый труд — голую землю превращать в обетованную, но люди помогали друг другу и верили в завтрашний день. Постепенно поселение, которое они назвали в память их деревни в Таганроге Schönfeld (Доброе Поле), превратилось в маленький, цветущий оазис. Никому из жителей и в дурном сне не виделось то будущее, которое уже скоро стало их страшной реальностью. Хотя революция 1917 года и ее последствия относительно медленно достигли Сибири, остановить это движение было невозможно. В итоге сельскохозяйственная собственность крестьян была экспроприирована, началось создание колхозов. Люди были вынуждены «на добровольной основе» вступать в колхоз, если не хотели получить «штемпель» врагов народа. А потом «пришел» Сталин и наступило время жестоких репрессий, время массового уничтожения людей, время «чистки». В ходе этой чистки, в 1933 году, в Доброе Поле прибыла семья Гетерле, изгнанная из собственного дома в Одесской области. Так 18-летний Яков познакомился со своей будущей женой, 20-летней Идой Гетерле. Они поженились в 1935 году и произвели на свет семерых детей. В 1957 родилась их последняя дочь — моя сестра Эрна. Между 1935 и 1957 годами лежат более двадцати лет, богатых трагическими событиями, включая войну и так называемую трудовую армию, которая была ничем не лучше концлагеря и в которой Яков провел семь долгих лет. Его забрали в ноябре 1942 года, невзирая на то, что дома оставались двое маленьких детей, невзирая на то, что жена его носила под сердцем третьего ребенка — Анета родилась в феврале 1943 года. Отпустили отца из лагеря только осенью 1949 года, Анете было к тому времени уже шесть лет. Может это было причиной неприятия ее как своей дочери?

Об отрезке своей жизни в лагере отец рассказывал скупо и неохотно, но представить себе гнетущие картины принудительного труда можно и без лишних слов.

После освобождения отец работал в различных местах счетоводом. Последнюю работу по этой должности он принял в 1959 году с нехорошим предчувствием, и оно его, действительно, не обмануло. Ни о чем не подозревая, он был вовлечен в сложные махинации с бензином и, в итоге, обвинен в воровстве. Его осудили на восемь лет тюремного заключения, за преступление, которое он не совершил. Но на этот раз правда все же восторжествовала. Хотя и только через семь, им уже «отсиженных» месяцев, но настоящий вор был выявлен и вынужден, так сказать, поменяться с Яковом местом пребывания.

 

В течение последующих лет отец занимался различными видами деятельности, действовал даже некоторое время «финансовым инспектором». Звучит громко, но на самом деле работа эта была вовсе не благородного характера — он вынужден был взыскивать налоги с колхозников. Так как он использовал ее для этого, чтобы между делом проповедовать слово божье — что являлось запрещенным видом пропаганды — его вскоре со строгим предупреждением уволили.

Последние 13 лет вплоть до пенсии Яков Яковлевич Шиц отвечал за разделение молока. Официально он опять же титуловался довольно-таки амбициозно — «заведующий сливкоотделением». В простонародье же он был молоканщиком. Рабочее место его состояло из двух помещений, пристроенных к колхозной ферме. Внутри было сумрачно и холодно. В большем помещении находился электрический сепаратор, в котором после дойки часть молока разделялась на сливки и сыворотку (так называемый обрат). Сливки разливались во фляги емкостью около 40 литров. Сыворотка служила пойлом для телят. Фляги со сливками и оставшимся, неразделенным молоком, вывозились раз в день для последующей обработки на молочный завод в районный поселок Москаленки. До вывоза их содержимое, конечно, надо было сохранять свежим. Поскольку холодильников такого объема в те годы не было, отец поднимал и ставил эти тяжелые фляги в большую жестяную ванну, которая находилась во втором, меньшего размера, помещении. Сколько фляг в нее помещалось, я не могу сказать с определенностью — вероятно, от восьми до десяти. Затем он обкладывал их льдом, большие куски которого откалывал ломом от «айсберга» и транспортировал тачкой. (Этот отлитый в зимнее время айсберг находился во дворе фермы и был летом защищен от тепла толстой соломенной «шубой»).

Обычно мама помогала отцу в его работе, но время от времени он брал с собой кого-нибудь из нас, дочерей. Довольно часто эта доля выпадала мне, хотя большого желания у меня к такому труду не было. Но мне ничего другого не оставалось, как повиноваться. Я терпеть не могла холод в этих темных помещениях, еще меньше многочисленные, жирные части сепаратора, которые я должна была мыть в большом тазу, не говоря уже об ордах откормленных мух в летнее время — в молоканке они находили себе пропитания более, чем достаточно.

Когда я думаю о последних годах жизни моего отца, то вижу его в его квартире в Хемере (Hemer) – осенью 1993 г. он переехал со своей второй женой в Германию (мама наша умерла еще в 1971 году)... Вижу, как он сидит за кухонным столом, склонившись над тетрадью, с шариковой ручкой в руке… Да, мой отец обнаружил в себе на склоне лет, ко всем, уже имеющимся у него способностям, еще одну — писательство. В его возрасте этот талант уже не имел возможности, развиться со всей полнотой, но он все, что мог, вложил в эту последнюю свою деятельность и был неутомим, пока слабость не одолела его окончательно.

Писал он на немецком языке, сначала от руки, позже на старой пишущей машинке, таким образом он изготовлял копию за копией... В качестве бумаги он использовал разнятые общие тетрадки в DINA5-формате, которые он потом заново переплетал. Получались многочисленные книжки, которые он раздаривал родственникам и друзьям.

Так как отец был баптистом, он чувствовал себя, по-видимому, призванным, рассматривать события прошлого с религиозной точки зрения. В соответствии с этим он дал своим записям такой заголовок: «Духовная жизнь в России: Опыт христиан с 1908 по 1993 годы». Хотя это было абсолютно несущественно, верили люди в Бога или нет. Государственная, четко организованная, машина репрессий и убийств настигала каждого, везде и всюду. В массовом порядке.

Я искренне преклоняюсь перед целеустремленностью моего отца, перед его желанием, оставить ближним последнее дело рук своих. И я владею одним экземпляром этой рукописи. Невзирая на то, что текст местами по-детски наивен и изобилует ошибками всякого рода, само содержание его меня в высшей степени трогает...

Поддавшись внезапному импульсу, я беру в руки эту самодельную книжку, раскрываю ее и читаю:

«Однажды, вернувшись после работы в камеру, я прилег на нары и тайком раскрыл библию. Внезапно передо мной возникли два охранника и один строго спросил: «Что это ты читаешь?»

Вот и случилось то, чего я так боялся... От неожиданности мой язык вместо того, чтобы что-то соврать и как-то выкрутиться, выдал святую правду: «Библию». «Библию? Но ведь это строго запрещено!» Как можно спокойнее я возразил: «А разве было бы лучше, если бы я пил или курил, принимал наркотики или играл в карты?»

Второй охранник без слов вытянул фолиант из моих рук, и я подумал: «Теперь я вижу мою библию в последний раз!» Но он только повертел ее, полистал страницы и также молча возвратил мне ее. Невыразимая радость охватила меня! Теперь я могу читать мою библию без всякого опасения! С этого дня она открыто лежала в изголовье моих нар... Если бы я стал отрицать и лгать, если бы я сказал, что читаю книгу, вместо библии, тогда Бог отвернулся бы от меня...»

Эта сцена произошла в тюрьме и она ярко иллюстрирует две вещи: Глубокую веру отца и его честность. Последнее я, вероятно, унаследовала от него. Первое же со мной совершенно несовместимо. Я, однако, могу понять, что вера ему была опорой в течение всех этих тяжелых лет, она давала ему силу и надежду на лучшие времена. Несколько страниц далее я читаю:

«Я знаю одно, и я много об этом думаю: Я хочу у Бога просить прощения, так как не достоин его любви, которую он мне дарит в тяжелых обстоятельствах жизни. Я уверен, что Господь всегда держит защищающие руки надо мной. Слава ему за это. Но я не выполнил то, что обещал ему в трудные времена, а именно — я говорил: за то, что ты мне помогаешь и награждаешь меня своей любовью, я хочу объявить о тебе и твоей любви всем людям. Да, он меня защитил, а я… я остался должником перед Господом, и за это я прошу у него прощения».

В этом месте я должна возразить словам моего отца. Даже если он был уверен, что имел защиту от всевышнего, то что он смог сохранить свое достоинство, не потерять ни при каких обстоятельствах свою человечность и противостоять злу (по-простому выражаясь) — это было его личной заслугой. Он многое испытал, много перетерпел — достаточно уже, если я напомню о семи годах принудительного труда и о времени, проведенном без вины в тюрьме. И, тем не менее, он чувствовал себя виновным перед Богом и считал, что недостоин его любви? Если не он, то кто? Но — я не хочу углубляться в религию — это большая, отдельная и, конечно, не простая тема.

Отец в своих мемуарах, к сожалению, очень скупо рассказывает о личной жизни, о детях, о нашей матери. Он также не пишет о том, каким образом он уверовал в Бога, хотя всем в семье известна эта история. Яков не всегда был так благочестив. В начале своего брака он отнюдь не был чужд всему светскому и сравнительно много пил. Одним зимним вечером, еще перед войной, его, пьяного, настигла по дороге домой снежная пурга. Хотя он и нашел укрытие в стоге соломы, но неминуемо замерз бы, если бы старший сын вовремя не нашел его. После этого отец долго болел и его регулярно посещали братья и сестры баптистской общины. О результате этих посещений и соответствующих беседах догадаться совсем несложно.

Одно обстоятельство из жизни моего отца остается мне непонятным. Речь не о том, что отец, уже через несколько недель после смерти мамы, привел в свой дом новую жену (хотя его дети были крайне возмущены этим). Нет, в этом я его никогда не упрекнула бы. Он должен был дальше справляться со своей жизнью, и он справился с ней на свой лад, если можно так выразиться – для него совершенно правильное решение. Я знаю, что он в этой женщине нашел партнершу, с которой он был счастлив до последних дней своей жизни. И она (также немка по национальности) прошла через множество страданий и испытаний, но никогда не теряла человечности и душевной доброты... Нет, это не новый брак, это нечто иное, что я плохо могу постичь и простить, а именно — тот факт, что он не любил двух своих дочерей (речь вовсе не обо мне); он это им отчетливо демонстрировал при любом удобном случае. Его неприятие их, как своих детей, в какой-то степени уже граничащее с ненавистью, оставило глубокие следы в жизни обеих... Но и в эту тему я не хочу здесь углубляться.

Да, Яков Шиц был не без изъянов и отрицательных черт характера. И тем не менее, он заслужил признание своей исключительности — пусть и только в форме этого относительно скупого рассказа о нем — признание всего того, что он испытал, перенес и сотворил в своей жизни. Он умер 11-го апреля 2006 года, в возрасте 91 года.

Rosa Ananitschev

 Перевод с немецкого по мотивам моей книги: "In der sibirischen Kälte" ("В сибирском холоде").

Эту историю можно также найти по ссылкам ниже: