Мгновения

Воспоминания


В поисках причины некоторых моих странных ощущений и реакций я в последние годы часто «путешествую» в прошлом. Я брожу по лабиринтам моей памяти, заглядываю в каждый уголок, до которого могу добраться, и ищу затаенное. Мой внутренний глаз фокусирован главным образом на определенном промежутке времени, а именно на моем возрасте от четырех до семи лет. Но я вижу только отдельные эпизоды, так, словно периодически осветляется окошко, которое через короткое время опять затемняется. Они как моментальные снимки, как мгновения. Мгновения давно минувших дней.


Волки

Самый дальний уголок моей памяти, до которого мне удалось добраться, хранит следующее воспоминание. Я почти уверена — оно мое самое-самое раннее.

Слабый свет керосиновой лампы падает из открытой двери в темную комнату, рисуя смутные, шевелящиеся и вызывающие у меня беспокойство, тени на стенах.  Кто-то покачивает колыбель, в которой я лежу, и в моем поле зрения в определенном ритме возникает и опять исчезает большая картина, изображающая реку и маленькую девочку на ее берегу. (Картина была написана на холсте одним странствующим художником — об этом я, конечно, узнала намного позже). У стены, под холстом, стоит кровать моих родителей. Я не знаю, лежит ли кто-то под одеялом, но вижу в очертаниях его складок и неровностей пугающие меня силуэты… Силуэты серых волков. Я боюсь, что они вот-вот нападут на меня, и не отвожу от них глаз. Я так зациклена на волках, что совершенно не обращаю внимания на того (поэтому и не помню), кто меня качает, кто сидит у колыбели.

Все это происходит в старом доме-мазанке, где я в 1954 году родилась и первые семь лет своей жизни провела. Электричество появилось в деревне (а значит, и в нашем доме) только в 1958 году. Дом состоял из двух комнат и кухни. Тогда как в комнатах пол был деревянный и покрашен коричневой краской, то в кухне он был земляной. Один раз в неделю мама мазала его смесью, состоящей из глины и коровьего навоза. После такой обработки во всем доме пахло свежей землей и сеном и, хотя в это трудно поверить, но запах был даже в какой-то степени приятным.

Нас было у родителей семеро детей, и каждый ребенок спал первые три года в деревянной люльке, которую смастерил еще отчим моего отца. Из этого я делаю вывод, что мое первое воспоминание относится ко времени, когда мне было, самое большее, три года, к тому моменту, когда меня вечером уложили спать.

Больно

Серое утро. Мама только что подняла меня с постели. Мне стыдно, потому что я знаю, что простыни мокрые, и я — уже такая большая! — виновата в этом. (Сколько мне было лет? Четыре? Пять?..) Но гораздо сильнее чувства стыда меня мучает нечто другое, тяжелое, заполняющее всю мою душу. Сегодня я могу это осознать и попытаться описать… Боль. Тоска. Абсолютное нежелание к чему-либо. Я ничего не хочу, ничего не жду. Я не хочу ни думать, ни чувствовать, потому что от мыслей и чувств мне так больно. Я не хочу быть. Сегодня я понимаю, что это была моя первая конфронтация с тем, что называется депрессией. Плакала ли я? Не помню. Но и сейчас еще вижу кусты за окном, капли дождя на стекле и на зеленых листьях, гусеницу, неподвижно висящую на одной из веток... И сейчас еще чувствую бесконечную боль при виде всего этого…

 

Белый платок

Мне, наверное, лет пять. Я потеряла маму и ищу ее — во сне. Мне ее так не хватает! Потом радость и облегчение — вот же она, идет по улице впереди меня. Я бегу за ней, тороплюсь, и не могу ее догнать. К моему ужасу, расстояние до нее, вместо того, чтобы сократиться, все более и более увеличивается; вскоре я различаю вдалеке только белый платок на ее голове. В это мгновение я просыпаюсь и обнаруживаю перед моими глазами вместо маминого платка пятнышко белой краски на стене.

 

В безопасности

Другое воспоминание. Я лежу в кровати моей сестры Анеты, голова моя покоится на ее плече. Я ощущаю ее тепло, вдыхаю запах ее тела и чувствую себя в ее руках вольно и в защите.

Будучи ребенком, я часто пряталась под одеялом и воображала, что нахожусь в пещере. Я оставляла только небольшое отверстие наружу, так чтобы в нее попадало немного света. Затем я представляла себя очень маленькой — размером с большой палец, выбирала укромное местечко в мягких складках одеяла, «бежала» туда (для этого я использовала указательный и средний пальцы) и «устраивалась» поудобнее. Я представляла себе, что здесь меня никто и никогда не сможет найти... Ни с чем не сравнимое чувство тепла, спокойствия, безопасности наполняло мою душу. Даже сейчас, если мне плохо, я иногда вызываю в памяти ту «пещеру» и ту девочку «с пальчик» и, как ни странно, чувствую себя лучше.

Хулиганы

Не знаю, почему, но я одна дома. Во всех комнатах очень тихо и мне как-то не по себе, тревожно. Надвигаются сумерки. Скоро будет совсем темно! Где мои мама и папа? Может быть, они у бабушки на другом конце деревни? Я не выдерживаю этой давящей тишины, и в отчаянии, уже граничащей с паникой, выбегаю на улицу. Вне дома я чувствую себя лучше и немного расслабляюсь, но потом ... потом я замечаю их, этих хулиганов — близнецов Роберта и Эдика. Они как гроздья висят на ветках клена, и завидев меня, начинают преувеличенно громко свистеть и улюлюкать. Они знают, что я их очень боюсь, и рады возможности попугать меня.

Не могу сказать, чем эта встреча закончилось и нашла ли я своих родителей, воспоминание моё на этом месте обрывается.

Близнецы были на два года старше меня, но будучи дважды не переведенными в следующий класс, они позже неминуемо оказались в одном классе вместе со мной. Таким образом я получила возможность познакомиться с ними поближе. Оказалось, что они, хотя и не особенно послушные, были вполне нормальными мальчишками, которые время от времени проказничали и дразнили тех, кто им как раз попадался под руку.

Атака

Западносибирское село Доброе Поле (немецкое название Шенфельд) было относительно небольшим и насчитывало не более 80 домов. Жители знали друг друга и навещали своих соседей, конечно же, без уведомления. Входные двери запирались на замок только тогда, когда никого не было дома, да и то не всегда. Каждый двор был свободно доступен, и посетители просто стучали в дверь или в окно; некоторым и это казалось излишним — они непринужденно открывали дверь и перешагивали порог... Тот или иной двор часто использовался как проходной — для сокращения дороги. Так, например, наш двор и примыкающий к нему огород служил проходом к лежащему за ним котловану и к общественной бане.

Одним хорошим днем и я находилась в пути. Куда? Понятия не имею. Может быть, родители отправили меня с каким-либо поручением, а может у меня была какая-то личная цель. В пятилетнем возрасте мне уже можно было свободно передвигаться по всей деревне.

Ни о чем не подозревая, я как раз пересекала двор, лежащий наискосок от нашего. Неожиданно сзади меня послышались странные звуки, похожие на громкое шипение. Я испуганно повернулась и ужас охватил меня — стая гусей с грозно вытянутыми шеями преследовала меня по пятам. Прежде чем я успела среагировать, эти твари, почти с меня ростом, повалили меня на землю и начали клевать и щипать меня своими твердыми клювами. Панически крича, я все же успела, более или менее инстинктивно, защитить руками глаза. К счастью, мои крики услышал сосед, он прибежал и отогнал пернатых хищников, иначе трудно сказать, чем бы это закончилось. Достаточно отметить, что руки и ноги мои после нападения были сплошь усеяны красными, болезненными пятнами. С тех пор гуси занесены мною навеки вечные в черный список недружелюбных и опасных зверей.

Эпизоды одной дружбы

Моя первая дружба была относительно короткой. Мне было лет пять, а Маша была на два года старше. Каким образом мы сблизились и подружились, я уже не помню. Но я знаю, что это было замечательное время. Мы много играли вместе — во дворе, в лесу и на деревенской улице. В основном это были игры, имитирующие взрослых — мы подражали семейной жизни, готовили обеды и кормили наших «детей», устраивали куплю-продажу всевозможных предметов в собственном «магазине», оборудованном прилавком и самодельными весами. Больше всего я любила отвешивать в бумажные кулечки и «продавать» сибирские яблочки. Помню, конечно, и наши игры в доктора…

Мне также нравилось играть с Машей в школу. В качестве школьных принадлежностей мы использовали ее учебники, тетради и карандаши. Именно она научила меня читать, и одним прекрасным днем я удивила своих родителей (мне еще не было шести) тем, что прочитала им вслух сказку о рыбаке и рыбке. Читала, хотя и медленно, по слогам, но очень гордая сама собой.

Почему эта гармония между Машей и мной расстроилась? Я уже неоднократно задавала себе этот вопрос. Имела ли место какая-то ссора между нами, которую я совершенно забыла?.. Не знаю. Ясно одно — дружба была, а потом ее не стало. На мой взгляд, она просто медленно угасла. Когда я пошла в школу, Маша уже не играла особой роли в моей жизни. Нет, мы не были врагами, но и не проявляли больше интереса друг к другу.

Позже, во втором классе, в мою жизнь вошла другая девочка, которая и стала моей лучшей подругой.

Бабушка и тема смерти

С бабушкой и дедушкой по отцовской линии я не поддерживала особо близких отношений. (Как я уже упоминала в «Запретных плодах», этот дед и не был мне родным по крови, настоящий погиб еще в Первой мировой войне). Когда я навещала их, это был визит, подобный любому другому в деревне, эмоционально он не имел для меня большого значения. (Но бабушкин суп с домашней лапшой... о да, это был самый вкусный суп, который я когда-либо ела, хотя я вообще-то супы не люблю).

Также мне не повезло познакомиться с дедушкой по материнской линии. Он был в 1937 году арестован как враг народа и вскоре после этого расстрелян. Семья узнала о его казни только в период перестройки.

Но у меня остались теплые воспоминания о бабушке Маргарите по материнской линии. Она жила со своей младшей дочерью и внучкой в крошечном доме, в котором одна комната из двух имеющихся еще и служила гостиницей для приезжих (посетителей колхозного правления).

Бабушка была очень доброй и всегда приветствовала меня с душевной улыбкой. Я, как сейчас, вижу ее перед собой, немощной и неизменно лежащей в постели (она долгое время болела). Когда я ее навещала и садилась перед ней на стул, она сразу же вытягивала из-под кровати большой картонный ящик и доставала из него холстяной мешочек. Для меня это был самый волнующий момент, и я с нетерпением наблюдала, как она его развязывала и извлекала из него или пару конфеток, или кусок шоколада, или яблоко. Наверное, поэтому я так любила ее навещать. Она умерла, когда мне было семь лет. Должна признаться, что ее смерть меня не особенно опечалила. Я знала — бабушка старая, и, как все старики в деревне, она скоро умрет. Это было неизбежно. Это был ход вещей, с которым я хорошо была знакома, ведь на деревенских похоронах я к тому времени уже неоднократно успела побывать.

В тот день, когда хоронили бабушку, у меня было плохое настроение. Но не потому, что оплакивала ее, а потому, что была очень голодна. Я едва могла дождаться окончания церемонии и того мгновения, когда наконец-то и нам, детям (после взрослых), разрешили сесть за стол, где нас ждали сладкие булочки и кофейный напиток с молоком и сахаром.

После того как я насытилась и желудок мой перестал болезненно урчать, и настроение моё вмиг улучшилось. Помню, как я с другими детьми беззаботно бегала и прыгала между уже опустевшими деревянными скамейками.

Что касается смерти как таковой, то в этом возрасте я еще твердо была уверена, что сама буду жить вечно. Это было удивительное, ни с чем не сравнимое, неописуемое чувство. Очень, очень редко оно охватывает меня и взрослую, и тогда я на какое-то мгновение, совсем как когда-то в детстве, убеждена — я бессмертна!.. Но к теме смерти у меня вообще свое, особенное, сугубо личное отношение.